Облачные переводы как практика осознания

Эрик Дж. Уилсон о роли меланхолии

отрывок из труда «Тёмное искусство» («The Dark Art»)

[Оригинал на англ. яз.]

Тёмная палата дня

Будучи подростком, я более всего стремился проводить дни, развалившись в своей затенённой спальне — особенно в летнее время. Жалюзи моей комнаты приглушали утреннее солнце до тусклого лучика. Я лежал на полу и часами разглядывал разводы на своём потолку: отпечаток руки, размывшийся до багрянистого пятна; размазанная мёртвая букашка, напоминающая по форме звезду. Ни о чём особенно я не размышлял, а растворялся в порхающих тенях своего беспутного, нервозного сознания, то задумчиво посещавшего утраченные воспоминания, то воображавшего варианты несбыточного будущего. Если этим образам и было характерно какое-то устойчивое настроение, то была трепетная дымка неудачи, кинематографический фокус на моём разбитом сердце, юности среди светлячков или же семи шрамах, оставшихся с той поры, когда я упал с лестницы бабушкиного дома. Оживлённое щебетанье птицы-пересмешника за окном усиливало извращённую радость, декадентствующее объятие мрака в то время, когда мир озарялся светом. Я обожал своё холодное одиночество в изоляции от песен и полётов, эту созданную моим разумом зиму.

Ровно в полдень мой отец распахивал дверь в мою спальню, поднимал жалюзи и грубо приказывал мне вылезать из постели. Иди, поиграй в бейсбол с приятелями, — говорил он мне, — или окунись в бассейне, или пригласи девочку. Яркий свет солнца да его грубый голос всякий раз меня ошарашивали. Я словно бы рождался заново, будто меня выбрасывало из тёмной и неупорядоченной воды на раскалённый берег, в котором всё имело только одно очертание и ничего более, в котором часы тикали, а карты правили. Я ненавидел необходимость двигаться. Но мне всегда приходилось. Боявшись своего отца, без особого желания я приспосабливался к требованиям дня. Я втискивал себя в белые правила бейсбольной площадки или прибегал к ясным предложениям, чтобы донести свои мысли. Я убивал мечтательность и предпринимал усилия, чтобы преуспеть. Я делал вид, будто я счастлив, заставлял себя смеяться. 

Когда я только перешёл в старшие классы, эта манера поведения казалась мне чем-то незначительным. Я особо и не задумывался о своём стремлении к темноте и поддельном энтузиазме. Мне даже и не приходило в голову, что может быть что-то странное в том, чтобы чувствовать себя живым, находясь в палатах меланхолии, и мёртвым, оказавшись в не допускающей возражений толпе. Но, поучившись в старших классах, я осознал, что в глазах коллектива я был ненормальным и странным. И вновь папа настаивал на том, чтобы всё оставалось на своих местах. Он жёстко высмеивал меня за то, что я проводил светлые воскресенья за чтением ужасающей истории Кафки о человеке, превратившемся в насекомое. Он был недоволен моей любовью к угрюмой «Элеанор Ригби» Джона Леннона. Он вынудил меня пройти медосмотр, когда нашёл под моей кроватью некоторые из написанных мною стихов, один из которых начинался словами: «Груди Афродиты как косы. / Любовники ласкают их языками».

Я успешно прошёл медосмотр, меня заставили читать Библию и посвятить себя игре в американский футбол. Вскоре мне уже давали отличную характеристику; я стал классным защитником; мне предложили поступить в военное училище в Уэст-пойнте. Казалось, что я обратился от поэтических раздумий к бреду вульгарности. Однако вскоре я снова затосковал по чёрному солнцу. Четыре недели спустя я бросил военное училище и футбол; я записался в колледж в заснеженной местности Голубого хребта и принялся за изучение экзистенциализма и путей ноктюрна.

Знаю, сколь стереотипно звучат все эти подростковые колебания между внутренним голосом и внешними правилами. И всё же, как я обнаружил в старших классах, а позднее в колледже (и продолжаю понимать сейчас), конфликт между живущим мраком и мёртвым светом далеко не прост. В моей жизни он стал одним из величайших испытаний. С тех дней, когда мой отец врывался в мою мрачную комнату со своим антисептическим светом, меня преследовала вина по поводу своей склонности к нервической меланхолии. Более того, я обнаружил, что эти горьковато-сладкие детские грёзы могут стать терпкими и опасными во взрослой жизни. Они могут удерживать тело в кровати весь день, в коматозном ощущении, в борьбе с тошнотворными слёзами. Они могут выбросить человека на улицу, сломавшегося, запутавшегося, бормочущего о копейках. Они могут разбить сердце и разрушить брак.

Для меня депрессия перестала быть временем потакания себе. Она стала тяжким времяпрепровождением, истощающим и взыскательным. Я ненавижу постоянное ощущение безрадостности и всё же не могу жить без него.

Под знаком Сатурна

Тем из нас, кто рождён под знаком Сатурна, планеты, посвящённой меланхолии, погружение в темноту сердца, вероятно, единственная надежда на спасение. Это сочинение произрастает из данной надежды. Я хочу исследовать идею, что маниакальная меланхолия может быть медитацией — вызовом, бросаемым душою поверхностному счастью, голодным стремлением души к глубине. В качестве медитации меланхолия является отрицательной энергией, вдохновляющей на позитивное: эмоциональным недомоганием, толкающим нас на интеллектуальное деяние. И, наконец, если следовать этой мысли, меланхолия, кажущаяся зыбким колебанием между нервозностью и отчаянием, в действительности есть признак полноценной и богатой жизни, улавливающей и включающей изумительные противоположности бытия: костры и тени, высоты и глубины, жизнерадостные неудачи и раздражённые успехи.

Сосредоточившись на созерцательных, созидательных и объёмных силах неудовлетворённости, я сделал сознательный выбор в пользу одной теории маниакальной меланхолии, отказавшись от нескольких других. Я мог бы запросто поддержать преобладающие теории: мол, меланхолия не что иное, как химический дисбаланс в мозге; или результат стрессовой среды; или же слабость рациональной воли. Однако ни одна из таких теорий не является всецело адекватной, зато все они вгоняют в депрессию.

Биохимическая и средовая теории отнимают у души свободу; они, хотя и могут наслаждаться значительным научным подкреплением, противоречат моему ощущению, что я не могу быть упрощён до нейронов и окружающей среды, что нечто во мне трансцендирует эти ограничивающие факторы. Конечно же, я не могу убежать от своих неправильно работающих нейромедиаторов или мучительной истории. Но я способен выбирать, как интерпретировать эти ограничения: я могу воспринимать их в качестве важных, но не решающих факторов своей меланхолии; и я могу воспринимать этот выбор как свершение своей свободы.

Идея, что меланхолия есть неспособность обратиться к рациональности предполагает, что рассудок является самым значимым судьёй того, что есть правильное поведение. Хоть у этой теории есть большая практическая ценность, она неспособна дать пристанище моему ощущению, что таинственные бессознательные силы информируют мои сердце и разум. Не могу я игнорировать значение своего рассудка, однако я должен сделать выбор в пользу серьёзного отношения к власти бессознательного. Я должен умерить свой рациональный пыл и вслушаться в темноту. Я должен попытаться уравновесить бессознательную предопределённость и сознательную свободу.

То, что я называю собой или своей душой, чувствует верность моей теории меланхолии. Благодаря ей появляется пространство свободы, в котором я могу сделать выбор: принять меланхолию в качестве формы медитации или же отринуть её как только лишь болезнь; перенаправить тёмную энергию в творческое мышление или же бояться её как иррациональной силы. В то же время моя идея меланхолии вмещает в себя и фатальную власть бессознательного, чьё могущество движет снами и грёзами, информирует наилучшими идеями и наилучшими речевыми оборотами, вдохновляет неожиданными озарениями и тревожащей мудростью.

Пребывая в согласии как со свободой, так и с судьбой, моя концепция меланхолии является синтетической. Согласно ей, человек есть напряжённое сопряжение предопределённости и освобождения. Нас контролируют биохимические структуры, стрессы из окружающей среды и бессознательные влечения. Однако мы обладаем и психическими способностями, которые можно противопоставить этим давящим факторам. Эмпирическая способность эго (Кант называет её пониманием) может понять и преобразить те или иные биохимические расстройства. Интуитивная способность эго (называемая Кантом интуитивной способностью суждения) способна понимать реалии в их целостности, подвергая их изменению. Творческая способность, или воображение, может исследовать бессознательное и по-новому обозначить данные исследовательские опыты. Судьба разграничивает свободу; свобода видоизменяет судьбу.

Моя собственная меланхолия привела меня к таким выводам. Я не могу найти им научное подтверждение. Я не могу гарантировать их этическую сторону. Однако, с эстетического ракурса, я могу утверждать, что они ощущаются как нечто прекрасное. Надеюсь, что другие согласятся с тем, что данные выводы элегантно описывают переживаемый нами опыт, что они гармонизируют разрывающие нас силы. Если эти красоты нисколько не приближаются к истине, мы ничего не теряем: главное, чтобы эти идеи подходили нашим предрасположенностям и могли облегчить нашу боль, а коль так, то критерий их истинности не имеет значения.

Психология неудовлетворённости

Первым моим деянием станет провозглашение своей основной интерпретации маниакальной меланхолии. Это провозвестие бунтует против диктатов установившегося порядка, против стонов общества, ноющих, будто меланхолия, неважно — нервическая или нет, является болезнью, которой требуется лечение в виде таблетки, или же слабостью рациональной воли. Я провозглашаю следующее: гностическая традиция, известная своим стремлением к духовному знанию, обладает самым мощным и освобождающим корпусом идей для описания созидательной меланхолии. В мрачнейшие из посещавших меня состояний это древнее течение мысли дало мне прибежище, ведь оно убеждено в следующем: в мире, мертвецки вцепившемся в противление духовному росту, тревога по поводу порядка вещей есть бунт.

Во втором веке нашей эры Василид заявил в Александрии, что 365 ложных богов встали между ним и истинным божеством. Он верил, что способом восстать против этих притесняющих тварей было не признание их существования, а вхождение в меланхолическое безмолвие и запутавшуюся слепоту. В тот же век, неподалёку от Рима, Валентин провозгласил сходную идею: обыденный мир, принимаемый большинством за реальность, есть космическая ошибка, а выходом из этой ошибки является нервическая паранойя, раздражённая подозрительность. Сто лет спустя парфиец Мани пошёл ещё дальше и заявил, что вселенная есть злая тюрьма. Ключ к свободе состоит в активном недовольстве, отказе признавать правила развращённого общества.

По понятным причинам, эти тревожные обращения — счастья в нечто малодушное, а депрессии в нечто благородное — демонизировались в истории человечества. Однако ряд храбрецов посвятили свои души этому подпольному гностическому течению. Одним из таких мыслителей был Марсилио Фичино — флорентийский философ пятнадцатого века. Рождённый под знаком Сатурна, он утверждал, что меланхолия есть признак философского гения, способности выдерживать угрюмое сомнение и скептически относиться к порядку вещей. Сёрен Кьеркегор, датчанин, погрузившийся в депрессию и грезящий Гамлетом, спас эту гностическую традицию от эпохи рассудка восемнадцатого века. Он говорил, что тревога — это знак духовного потенциала, смертельная болезнь, вдохновляющая жизнь души. В двадцатом веке Карл Юнг восхвалял добродетели меланхолии. Уютно устроившись в своей тёмной боллингенской башне на берегу Цюрихского озера, он придерживался убеждения, что погружение в состояния отчаяния открывает знания, недоступные тем, кто остаётся во владениях счастья. Он считал, что отчаяние — это сведения, посылаемые душою, требующей исцеления. Депрессия вбрасывает человека в жизнь.

Культура мэйнстрима сводит духовное таинство к материальным предметам, чтобы хорошо себя чувствовать в условиях общества, требующего отринуть жизнь, тогда как ощущение недовольства перед ликом установившегося порядка значит подготовиться к жизненности. То, что большинство людей считают светом, есть слепота; мрак же, сурово критикуемый приспешниками, есть факел. Лёгкое счастье есть проявление малодушия; устойчивая меланхолия есть проявление храбрости. Таковы ноты этой великой гностической фуги.

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Облако меток

%d такие блоггеры, как: